Вместо предисловия: о тех, кто не перечитывал Пушкина
В современном российском культурном пространстве риторика «традиционных ценностей» достигла такой плотности, что её можно резать ножом. Официальные кураторы, школьные методисты, телевизионные «эксперты» и даже некоторые депутаты, которые, судя по всему, в последний раз открывали книгу ещё в эпоху брежневского застоя, регулярно апеллируют к великому наследию. «Вернёмся к Пушкину!» — призывают они. «Почитайте Толстого!» — вещают с высоких трибун. «Вспомните Есенина!» — ставят в пример народную чистоту.
При этом любая эротическая сцена в современном театре, обнажённая фигура на выставке или даже намёк на физиологическую страсть в новой книге мгновенно отправляются в корзину с пометкой «это детям нельзя», а авторам выносится предупреждение: «вы разлагаете молодёжь».
Возникает закономерный вопрос: те, кто сегодня апеллирует к классикам как к опоре нравственности, действительно ли перечитывали первоисточники в полном объёме? Или они опираются на хрестоматии, где всё «неприличное» аккуратно вымарано, а сложные, противоречивые, физиологичные авторы превращены в иконы, лишённые тела и пола?
Попробуем разобраться. Честно, без морализаторства, но с пристрастием — как хорошие сексологи или старые филологи, которые помнят, что текст имеет свойство сохранять то, что цензоры хотели бы забыть.
Часть 1. Возрастной ценз: культура, созданная молодыми самцами
Начнём с биографического фона, который почему-то редко обсуждают в школьных кабинетах.
Русскую классику писали люди, которые по сегодняшним меркам считались бы «молодёжью», причём молодёжью с крайне активным гормональным фоном. Александр Пушкин умер в 37 лет. Михаил Лермонтов — в 26. Сергей Есенин — в 30. Александр Блок создал свои ключевые циклы в 20–30 лет. Валерий Брюсов написал «Огненного ангела» в 35, Константин Бальмонт выпустил скандальный «Будем как Солнце» в 36. Даже Лев Толстой, которого мы привыкли представлять бородатым старцем в яснополянской рубашке, написал «Анну Каренину» и «Войну и мир» в период активной сексуальной и творческой жизни — автору было 40–50 лет, но его дневники тех лет полны записей о плотских желаниях и мучительной рефлексии по их поводу.
Эти авторы не просто «любили идеал» — они вели бурную, часто хаотичную половую жизнь, что напрямую питало их тексты. Пушкин имел десятки любовниц и оставил подробный «донжуанский список». Лермонтов был влюблён в Варвару Лопухину, но не гнушался случайными связями. Есенин сменил несколько жён и бесчисленное количество подруг, отразив это в «Москве кабацкой». Бальмонт жил втроём с двумя женщинами одновременно и воспевал «роскошное тело». Брюсов экспериментировал с эротикой в жизни и в стихах. Андреев, как и его герои, балансировал на грани.
Это не были старцы, взирающие на мир с духовной высоты. Это были люди с высоким уровнем тестостерона, с активными половыми железами, с постоянным поиском объекта желания. И их литература — это литература взрослых, биологически дееспособных существ, для которых секс и насилие были не абстракциями, а частью повседневного опыта.
Часть 2. Золотой век: физиология вместо аллегорий
2.1. Пушкин: наука страсти нежной в деталях
Александр Сергеевич Пушкин, которого сегодня выставляют эталоном «духовной чистоты», в 22 года (1821) пишет поэму «Гавриилиада» — произведение, которое сам позже пытался отмежевать, а Николай I даже расследовал на предмет богохульства. Там разворачивается фарс с участием архангела Гавриила, дьявола и Девы Марии. Вот как описывается кульминация схватки двух небесных соперников:
«По счастию проворный Гавриил
Впился ему в то место роковое
(Излишнее почти во всяком бое),
В надменный член, которым бес грешил».
А вот реакция Марии на молодого архангела:
«Мария пред собою
Архангела зрит юные красы
И за него в безмолвии трепещет».
Это не намёк, не эзопов язык. Это прямая, шутливая, совершенно спокойная физиология. Пушкин не считает нужным драпировать эротическое в покрывала метафор — он называет вещи своими именами, пусть и в сниженном, комическом ключе.
В 1822 году он пишет сказку «Царь Никита и сорок его дочерей», где сорок прелестных царевен «с головы до ног» идеальны, но… «чего-то нет». Царь посылает мудреца, и тот возвращается с диагнозом: у царевен между ног «ничего иль очень мало» — то самое «любовное огниво», без которого вся красота напрасна. Сказка была настолько откровенной, что при жизни Пушкина не публиковалась и ходила в списках.
В 31 год (1830) Пушкин создаёт стихотворение «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…» — один из самых точных поэтических отчётов о половом акте в русской литературе:
«Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змией,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий!
О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склоняяся на долгие моленья,
Ты предаёшься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему…»
Здесь есть всё: крики, «язвы лобзаний», «последние содрогания». И при этом — тонкая психологическая дифференциация между двумя типами женщин. Пушкин не просто описывает секс, он анализирует его, классифицирует, присваивает поэтическую ценность. Это взрослый, зрелый взгляд человека, который знает, о чём пишет, и не видит в этом ничего постыдного.
Наконец, главный роман русской литературы — «Евгений Онегин». Сколько лет Татьяне? Вопрос, который школьные учителя обходят стороной. Но сам Пушкин даёт ответ:
«Все те же слышать возраженья,
Уничтожать предрассужденья,
Которых не было и нет
У девочки в тринадцать лет!»
Слово «тринадцать» написано прописью. Это не опечатка и не фигура речи. Пушкин точен: Ленскому «без малого осьмнадцать лет», Онегину — «двадцати шести годов», Татьяне — тринадцать. Словарь Даля, современника поэта, прямо указывает: «отроковица» — возраст от 7 до 15 лет. Татьяну Пушкин называет именно «отроковицей». Няня Татьяны, вспоминая своё замужество, говорит: «И полно, Таня! В эти лета мы не слыхали про любовь». В какие «эти лета»? В Танины лета. А няня вышла замуж, как она сама сообщает, в тринадцать лет.
Тринадцатилетняя девочка пишет письмо с признанием в любви двадцатишестилетнему мужчине. Он отказывает ей, причём отказывает с лекцией о том, что «девушка в тринадцать лет» не способна на зрелое чувство. И только когда Татьяна становится взрослой женщиной, Онегин влюбляется. Пушкин описывает сексуальность прямо, без прикрас, не называя Татьяну «жертвой» и Онегина — «насильником». Он просто показывает: вот девочка с ранним романтическим либидо, вот взрослый мужчина с нормальной психосексуальной ориентацией. Они не совпали по фазе. Это реальность, в которой живут люди.
2.2. Лермонтов: эрос и демонизм
Михаил Лермонтов в 25 лет (1839) пишет «Демона», где соблазнение Тамары строится как прямое столкновение духовного и плотского. Демон говорит:
«Мой рай, мой ад в твоих очах».
Вся поэма — это нарастающее чувственное напряжение: от «волненья крови молодое» до полного растворения в страсти. Лермонтов не стесняется описывать телесное влечение как силу, способную разрушить небесные иерархии. Тамара гибнет не от злого умысла, а от того, что её тело оказывается слишком слабым для такого напора страсти.
В «Герое нашего времени» Печорин — коллекционер женских сердец, и его дневник полон холодных, циничных, но абсолютно точных описаний того, как устроено желание и как оно управляет людьми. «Любовь дикарки немногим лучше любви знатной барышни» — это не романтика, это трезвый, почти физиологический взгляд.
2.3. Толстой: антироман о плотской любви
Лев Толстой, которого мы привыкли воспринимать как моралиста и проповедника, в 1889 году пишет «Крейцерову сонату» — одно из самых жёстких обсуждений физиологии брака в мировой литературе. Герой-рассказчик Позднышев говорит:
«Половая страсть, как бы она ни была обставлена, есть зло, страшное зло, с которым надо бороться… Мужчина и женщина сотворены так, как животное, так что после плотской любви начинается беременность, потом кормление…»
И дальше, о нарастающей ненависти между супругами:
«Я удивлялся, откуда бралось наше озлобление друг к другу, а дело было совершенно ясно: озлобление это было не что иное, как протест человеческой природы против животного, которое подавляло ее».
Толстой не избегает темы — он вскрывает её, выворачивает наизнанку, показывает, как секс, не обузданный культурой, становится источником насилия и ненависти. Это не ханжество, это предельная честность человека, который пытается понять, почему тело мешает душе.
Часть 3. Серебряный век: настоящий взрыв плоти
Если Золотой век ещё сохранял некоторую условность формы (Пушкин мог позволить себе откровенность в «Гавриилиаде», но в основном держал её в узде), то Серебряный век стал эпохой эротического бунта. И нет, про секс писал далеко не один Сергей Есенин.
3.1. Константин Бальмонт: хочу быть дерзким
Константин Бальмонт — один из самых чувственных голосов эпохи. В 1903 году он выпускает сборник «Будем как Солнце», который проходит «сквозь строй московских и петербургских цензоров» и теряет при печати десять стихотворений. Доклад цензора Соколова в Главное управление по делам печати гласит: «Среди них имеется слишком много эротических, крайне циничных и по местам... даже кощунственных». Цензор особо подчёркивает: стихи «рассчитаны не на чувство, а на чувственность читателя».
Вот стихотворение «Хочу» (из цикла «Зачарованный грот»), где Бальмонт прямо заявляет:
«Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,
Из сочных гроздий венки свивать.
Хочу упиться роскошным телом,
Хочу одежды с тебя сорвать!
Хочу я зноя атласной груди,
Мы два желанья в одно сольём…»
А вот стихотворение «Женщина», которое цензоры пропустили, но явно с неохотой:
«Полураскрыт гранатовый альков,
Там женщина застыла в страстной муке,
И грудь её — как белый пух снегов.
Откинуты изогнутые руки,
Как будто милый жмется к ней во сне...
А тот, кто снится, тут же в стороне,
Он тоже услаждён своей любовью...
К её груди прильнув, как к изголовью,
Он спит, блаженством страсти утомлён,
И рот его окрашен алой кровью».
Бальмонт не стесняется и более смелых образов: в «Йони-лингам» он использует прямую индийскую символику мужского и женского начала, в «Слиянии» и «Я войду в зачарованный грот…» описывает телесное соединение с физиологической откровенностью, где природа и эрос сливаются в одно.
3.2. Валерий Брюсов: магия и эрос
Валерий Брюсов, «маг» русского символизма, уже в 1895 году шокирует публику одностишием:
«О, закрой свои бледные ноги».
Одна строка — и вся декадентская эротика в концентрированном виде. В сборнике «Все напевы» у него целый раздел «Эротика», где поэт описывает «мятежность» плоти, «сладкие муки» и «горькие ласки» без всяких фиговых листочков.
В романе «Огненный ангел» (1907) Брюсов создаёт сложную эротико-мистическую конструкцию. Герой Рупрехт и героиня Рената проводят ночь в одной постели. Она почти обнажена, он — рядом. Но секса нет. Рената отказывает ему, и Рупрехт даёт себе клятву:
«Клянусь вам спасением моей души, что ничто подобное не повторится более! Примите меня вновь как своего верного и покорного служителя...»
А дальше:
«Рената быстро сняла платье, скинула обувь и, почти обнаженная, легла в постель, под голубой балдахин, призывая меня к себе, и я не знал, как отказать ей. Эту вторую ночь нашего знакомства мы вновь провели под одним одеялом, но остались столь же далеки друг другу, как если бы нас разделяли железные брусья».
Это не порнография. Это психологическая проза, в которой секс и его отсутствие одинаково важны. Брюсов описывает не акт, а напряжение, не тело, а душу в теле. Рената — «опустошенная корзина», отдавшая свою страсть небесному другу, и для Рупрехта у неё «не осталось больше ни поцелуев, ни страстных слов».
3.3. Леонид Андреев: бездна, где эрос и насилие сливаются
Леонид Андреев, которого современники называли «долбанутым» за его мрачные сюжеты, в 1902 году публикует рассказ «Бездна» — историю, вызвавшую настоящий скандал. Студент Немовецкий и гимназистка Зиночка идут вечером по лесу. Их окружают пьяные бродяги, насилуют девушку, а студент лежит в отключке. Когда он приходит в себя, то находит Зиночку обморочную, в разорванном платье. И вместо того чтобы помочь, он сам набрасывается на неё:
«Крепче прижал к себе мягкое, безвольное тело, своей безжизненной податливостью будившее дикую страсть… И снова он набросился на несопротивлявшееся тело, целуя, плача, чувствуя перед собой какую-то бездну, тёмную, страшную…»
Финал:
«Чёрная бездна поглотила его».
Андреев не щадит читателя. Он показывает: животный инстинкт сильнее любых «высоких идеалов». Эрос, лишённый культуры, превращается в насилие. Это не морализаторство, это клиническое вскрытие того, что обычно прячут под ковёр. Рассказ был запрещён цензурой, но разошёлся в списках и сделал Андрееву имя «певца бездны».
3.4. Сергей Есенин: кабацкая физиология
Сергей Есенин, которого сегодня ставят в пример «народного поэта», в цикле «Москва кабацкая» пишет строки, которые редко цитируют на школьных вечерах:
«Много женщин в углах прижимал.
Да! есть горькая правда земли…»
А вот ещё:
«Толстые ляжки, как будто в карете,
Лижут в очередь кобели».
Это уже не намёк, а прямая физиология кабацкой страсти — безжалостная, пошлая, но абсолютно честная. Есенин не идеализирует ни любовь, ни женщину, ни себя. Он показывает низовую, грязную сторону желания, которая была так же частью его жизни, как и лирические стихи о берёзках.
3.5. Другие голоса
Александр Блок в «Стихах о Прекрасной Даме» скрывал эрос под покровом мистики, но в более поздних текстах, например в «Незнакомке», телесность прорывается наружу. Андрей Белый в романе «Петербург» строил сложные эротические треугольники. Зинаида Гиппиус писала стихи о «единой, вечной, бесконечной страсти», где плотское и духовное неразличимы.
Вся богема Серебряного века жила и писала в атмосфере свободной любви, полиамории, телесного эксперимента. Их тексты — это не только «дух», но и кровь, пот, вино и конкретные тела. И никаких «запретных тем» для них не существовало.
Часть 4. Насилие как спутник эроса
Классика никогда не была «только про любовь». Она всегда включала в себя и тёмную сторону — насилие, смерть, разрушение.
Пушкин и Лермонтов — дуэли и кровь. Гоголь в «Тарасе Бульбе» — казни и расчленёнка: «Родили меня, мать, счастливым… А будет то, что будет!» — и тут же сцена, где Андрия казнят собственные казаки. Достоевский в «Преступлении и наказании» — убийство топором старухи-процентщицы, а в «Бесах» — целая галерея насилия, включая самоубийства и убийства. Толстой в «Войне и мире» и «Севастопольских рассказах» — телесные страдания на грани эроса и танатоса. Андреев в «Бездне» и «Рассказе о семи повешенных» довёл этот сплав до предела.
Русская литература никогда не была безопасной, стерильной или «духовной» в том смысле, который вкладывают в это слово современные охранители. Она была человеческой — со всей полнотой человеческой природы.
Часть 5. Симптомы климакса в сегодняшней культуре
А теперь посмотрим на современную официальную российскую культуру. Не на андеграунд, не на независимые театры, не на маленькие издательства, которые продолжают традицию, а на то, что транслируется по федеральным каналам, ставится в ведущих театрах с государственной поддержкой, обсуждается в «одобренных» литературных журналах.
5.1. Асексуальность как норма
Герои современных официальных произведений либо вообще не имеют тела, либо их телесность сводится к здоровому образу жизни, фитнесу и деторождению. Секс как удовольствие, как игра, как страсть, как грех — отсутствует. Если и появляется, то обязательно наказывается или выводится за скобки как «нечто постыдное». Тело стало не местом жизни, а местом контроля.
5.2. Гипертрофированная охранительность
Вспомните недавние скандалы с «недопустимыми» сценами в театре, «оскорбительными» книгами на ярмарках, «неподобающими» песнями на радио. Критерий оценки — не художественная ценность, а «не навредит ли это детям». При том что детям, судя по опросам, в 13 лет уже давно всё про всех известно.
Активно работают общественные организации, которые сканируют культурный ландшафт на предмет «пропаганды». И под раздачу попадает всё, что выходит за пределы стерильного.
5.3. Замена творчества ремеслом
Творчество требует риска, дерзости, тестостероновой смелости. Ремесло — нет. Ремесло спокойно повторяет однажды одобренное. Современная официальная культура — это культура ремесленников, не творцов. Она делает продукт, который не вызовет нареканий у начальства. Но продукт, который не вызывает нареканий, редко вызывает и восторг.
5.4. Гормонозаместительная терапия
Вместо живой, противоречивой, рисковой культуры нам предлагают гормонозаместительную терапию в виде «традиционных ценностей». Это лекарство, которое должно заменить естественную выработку культурного либидо. Но, как и в медицине, заместительная терапия только маскирует симптомы, не устраняя причину.
Когда современные кураторы запрещают намёк на женскую грудь на сцене и одновременно ссылаются на Пушкина как на вершину «высокой культуры», хочется вежливо спросить: а перечитывали ли вы «Гавриилиаду» целиком? Когда звучит «вернёмся к Толстому», интересно: открывали ли «Крейцерову сонату»? Когда Есенина ставят в пример «народной чистоты», вспоминают ли его кабацкие строки про «толстые ляжки»? А когда апеллируют к «классике» в целом, знают ли, что Бальмонт хотел «одежды с тебя сорвать», Брюсов просил закрыть «бледные ноги», а Андреев показывал, как «бездна» пожирает человека изнутри?
Заключение: культура подполья и призрак великой традиции
Это не кризис и не цензура в классическом смысле (цензура была всегда, и Пушкин, и Бальмонт с ней сталкивались). Это именно климакс: снижение культурного либидо, приливы морального негодования, остеопороз творческой дерзкости.
Настоящая русская литература никуда не делась. Она по-прежнему молодая, похотливая, жестокая и честная — просто живёт в подполье, в независимых текстах, в эмиграции и самиздате XXI века. Её авторы — это те, кого не печатают в толстых журналах, не ставят на главных сценах, не вносят в школьную программу. Но они есть. И они продолжают ту самую линию — от Пушкина через Бальмонта к Андрееву — линию взрослого, честного разговора о человеке с телом, желаниями, страхами и смертью.
Великая культура никогда не была асексуальной, никогда не боялась плоти и никогда не подменяла реальность ритуальными заклинаниями о морали. Она была создана людьми, которые в 20–30 лет писали стихи, способные шокировать цензоров, а в 40–50 — романы, которые до сих пор заставляют нас краснеть, смеяться или содрогаться. И если мы хотим вернуть культуре её прежнюю мощь, достаточно перестать бояться того, что в ней всегда было: плоти, страсти, крови и прямой физиологии. Ведь именно этим она и была велика.
P. S.: Слова цензора Соколова по поводу сборника Константина Бальмонта «Будем как солнце. Книга символов», написанные в 1903 году, сегодня можно было бы переадресовать половине современных авторов, которых не печатают, не ставят и не показывают. Но тогда, сто лет назад, поэт всё-таки прошёл «сквозь строй» и был издан. Вопрос в том, будет ли такая возможность у наших потомков — или вся «опасная» литература нашего времени осядет в спецхранах, а в публичном пространстве останется только «проверенный» культурный продукт, прошедший тест на гормональную нейтральность. И тогда, возможно, нашим внукам придётся переоткрывать Пушкина, Бальмонта и Андреева заново — потому что в школьной программе от них останутся лишь выхолощенные хрестоматийные портреты, а настоящие тексты снова уйдут в подполье, как в XIX веке ходили по рукам списки «Гавриилиады».
